51. Камень на дне

На острове Яп в Микронезии жила семья, которую все считали богатой, хотя её богатства не видел никто из живущих, включая её саму. Два или три поколения назад предок этой семьи добыл на Палау огромный каменный диск и повёз его домой. Путь лежал через четыреста километров открытого океана, как от Москвы до Нижнего Новгорода, и камень шёл на плоту за лодками. В дороге начался шторм. Чтобы спастись, плот пришлось обрезать, и камень ушёл на глубину. Вернувшись, команда засвидетельствовала, что камень был великолепен и пропал не по вине хозяина. Этого хватило: остров решил, что вода над камнем на его цену не влияет, и считал его имуществом семьи, ничем не хуже того, что стоит у дома.

Эту историю записал Уильям Фернесс, врач из Филадельфии и этнограф-любитель, который в начале двадцатого века провёл на Япе два месяца. Каменные деньги, рай, в кармане не носили, и за еду ими почти никогда не платили. Ими расплачивались в редкие важные минуты: на свадьбе, при разделе наследства, при заключении союза, за выкуп тел павших. Самый большой из сохранившихся дисков выше двух взрослых, если один встанет другому на плечи, и весит как слон. Такой диск от хозяина к хозяину не таскали. Он стоял на месте, а менялось только то, чьим его считают.

Фернесс привёз и вторую историю. Когда Каролинские острова перешли от Испании к Германии, новая администрация велела вождям Япа починить дороги, и вожди не торопились. Тогда по деревням прошёл человек и поставил на самых ценных камнях кресты чёрной краской в знак того, что их забрало правительство. Остров вышел на дороги. Когда работу закончили, кресты стёрли, и богатство вернулось к владельцам. Ни один камень за всё это время не сдвинулся ни на сантиметр.

Над такими историями легко улыбнуться, и Милтон Фридман, нобелевский лауреат по экономике, восемьдесят лет спустя пересказал их, чтобы улыбка застряла. В начале тридцатых Банк Франции попросил обменять значительную часть своих долларов на золото. Чтобы не везти слитки через океан, их оставили в Нью-Йорке: служащие Федерального резерва разложили нужное количество по отдельным ящикам в подвале и пометили ящики как собственность Франции. В Америке заговорили об утечке золота, и это подогрело банковскую панику, хотя золото не покинуло подвала. Фридман спрашивал, чем надпись на ящике отличается от креста краской на камне.

Собран этот порядок из двух знакомых вещей: из общины с её взаимными ожиданиями и привычкой наказывать нарушителя и из языка, который умеет говорить о том, чего нет перед глазами. Философ Джон Сёрль описал, что из них получается, одной строкой: одна вещь считается другой в таких-то обстоятельствах. Бумажка с водяными знаками считается деньгами в этой стране. Слова регистратора считаются браком, если их сказали в загсе, а не на репетиции свадьбы. Под микроскопом в купюре не найти ни одного атома стоимости. Такой факт не лежит ни в вещи, ни в голове одного человека. Он живёт в том, что все знают, и все знают, что знают остальные.

Держится такой факт на признании, но слабым его не назовёшь. Пока в него верят, он выселяет из дома, сажает в тюрьму, выгоняет целый остров чинить дороги. Когда такая договорённость обрастает своими правилами и людьми, которые за ними следят, её называют институтом: таковы собственность, брак, суд. Философы спорят, годится ли тут слово «вера». Сёрль говорит о коллективном признании, часто молчаливом, и подпирают его обычно реестр, суд и полиция. Выдумкой институт от этого не становится: он настоящий в том же смысле, в каком настоящий долг, который нельзя потрогать, но можно взыскать.

Шимпанзе накажет сородича, который отнял еду у него самого. Если же еду отняли у другой обезьяны, даже у его родни, вора он не тронет: наказания за чужую обиду у шимпанзе в опытах не нашли. Люди наказывают. В одном эксперименте посторонний смотрел, как один человек делит деньги с другим, и мог за свой счёт урезать выигрыш жадины. Когда жадина отдавал меньше половины, в некоторых вариантах опыта за наказание платили почти двое наблюдателей из трёх, хотя сами ничего не теряли. Норма начинается здесь, где за нарушение наказывает тот, кого оно не касалось.

Какую долю считать честной, во многом решает место, а не природа. Антрополог Джозеф Хенрик с коллегами сыграли в одну и ту же игру в полутора десятках небольших обществ на разных континентах: один делит сумму, второй может отказаться, и тогда оба остаются ни с чем. Индейцы мачигенга в Перу в среднем предлагали около четверти. Китобои ламалера в Индонезии, которые делят добычу по строгим правилам, предлагали больше половины.

Общее правило растягивает «мы» за пределы круга, который можно знать в лицо: доверять можно и тому, кого никогда не видел, если он держится тех же правил, а нарушителя кто-нибудь заметит. Но поменять такое правило в одиночку нельзя. В сентябре 1967 года, без десяти пять утра, все машины на дорогах Швеции остановились, осторожно переехали с левой стороны на правую и через десять минут тронулись снова. Либо все в одну и ту же минуту, либо лобовые столкновения.

От общих правил дерево ветвится в семь сторон, и каждая ветвь — договорённость, которая выросла под свою задачу и обзавелась хозяйством. Если к правилу добавить рассказ о невидимом и общий обряд, вырастает общий миф. Если за правилом стоят суд, налог и полиция, вырастает государство. Если все верят, что вещь возьмут другие, вырастают деньги, и камни Япа им дальняя родня. Если договориться считать контору отдельным лицом, которое владеет имуществом и отвечает по долгам, получится фирма, и она переживёт всех своих сотрудников. Если завести общие правила проверки, академии и журналы, знание одного станет знанием всех, и вырастет наука. А когда нормы начнут соблюдать машины на разных концах планеты, получится интернет, а поверх него платформы со своими правилами участия.

Никто из потомков так и не увидел своего камня, и богатства семьи это не отменило. Камень лежит на дне, правило о нём переходит от отцов к детям, и никому по дороге не нужно помнить, откуда оно взялось. Держится правило не на камне, а на том, что люди видят друг друга.