62. Сыр за семь

По пересыльному лагерю для военнопленных в Италии ходил рассказ про падре, армейского священника. Он будто бы пошёл по лагерю с банкой сыра и пятью сигаретами, а вернулся к своей койке с целой посылкой Красного Креста, и сыр с сигаретами по-прежнему были при нём. Рассказ записал британский офицер Рэдфорд, экономист, который сам прошёл через этот лагерь. Правда это или байка, проверить уже нельзя, но она точно передаёт первые недели за проволокой. Всем выдали по четверти посылки, у всех было одно и то же, и никто толком не знал, сколько что стоит. Тот, кто просто ходил между бараками, богател на чужом незнании.

До сих пор обмен был делом двоих. Я отдаю тебе джем, ты мне галеты, обоим стало лучше, а доверие держится на репутации, на чужой памяти о конкретном человеке. Слабость такого обмена в том, что двое должны совпасть. Если у меня лишняя тушёнка, а сосед с сахаром хочет шоколада, сделки не будет, как бы нам обоим ни хотелось меняться.

Через месяц, когда пленных довезли до постоянного лагеря, никто уже не говорил, сколько тушёнки стоит в сахаре: цены всех вещей называли в сигаретах. В каждом бараке висела доска объявлений, и на ней писали коротко: «сыр за семь». Сигареты за товар брали даже некурящие, потому что их взял бы кто угодно. Вместо огромной таблицы, где каждая вещь выражена через каждую другую, осталась одна колонка ценников, как в магазине. Никто этого не вводил, не было ни указа, ни банка, ни монетного двора. Сигарета в руках одного пленного оставалась сигаретой, которую можно выкурить. Сигарета, которую берёт весь лагерь, стала линейкой, по которой меряются сыр, стирка, пастельный портрет и чашка кофе в ларьке.

Для этого не понадобилась страна. Офицерские лагеря, где жил Рэдфорд, вмещали от тысячи двухсот до двух с половиной тысяч человек, как большая школа или посёлок. Еды и табака там никто не производил, всё приходило в пайках и посылках, всем примерно поровну. Этого посёлка за проволокой хватило, чтобы появились посредники, прачечные, кредит, в котором хлеб сейчас стоил иначе, чем хлеб в четверг, и даже инфляция по расписанию. Раз в квартал в лагерь приходили большие партии сигарет, и тушёнка в сигаретах дорожала: денег стало больше, а вещей не прибавилось. Потом сигареты выкуривали, и цены медленно ползли вниз.

Повторился и закон, который экономисты знают по старым монетам: худшие деньги вытесняют лучшие. Для расчётов сигарета есть сигарета, какого бы сорта она ни была, поэтому платили самыми плохими, а хорошие курили сами. Из сигарет даже потихоньку вытряхивали табак, прокатывая их между пальцами, так же как когда-то спиливали края серебряных монет.

Главное, что появилось у целого, видно по одному утру в марте 1945 года. До завтрака по лагерю пронёсся слух, что пришли посылки и сигареты. За десять минут Рэдфорд продал свой паёк патоки за четыре сигареты, хотя до этого его не брали и за три. К десяти утра слух опровергли, и в тот день за патоку не давали даже двух. Патока не изменилась. Изменилось ожидание, сколько сигарет завтра будет у всех остальных. Ценность денег не сидит внутри них, она держится на том, что думают и делают другие люди.

У лагеря были и бумажные деньги. Лавка и ресторан выпускали марки, и каждую целиком покрывала еда на складе. Сначала марка шла наравне с сигаретой и даже начала её теснить. Потом посылки урезали вдвое, ресторан закрылся, отдавать дефицитную еду за бумагу никто не хотел, и марку, обеспеченную до последней крошки, перестали брать, а деньгами снова стала сигарета. Деньги держатся на согласии, но это не делает их ненастоящими. За сигареты нанимали и на них разорялись: хозяин кофейного ларька держал работников и даже дипломированного бухгалтера, а потом прогорел на несколько сотен сигарет.

Если снять с денег монету и бумажку, останется запись о том, кто что отдал другим и что может потребовать обратно. Экономист Нараяна Кочерлакота так и назвал одну из статей: «Деньги — это память». Первого мая 1970 года в Ирландии забастовали банковские служащие, и большая часть денег страны на полгода с лишним оказалась заперта в закрытых банках. Страна не остановилась. Люди выписывали друг другу чеки, которые никто не мог обналичить, и чеки ходили по рукам. Расчётными центрами стали пабы и лавки, где хозяин знал, чей чек надёжен.

Роль денег взяли на себя чеки, то есть долговые записи, а держались они на памяти хозяина паба о том, кто платит по счетам. Когда банки открылись, разбор накопившихся чеков занял месяцы. Сколько здесь сделали пабы, а сколько банки Северной Ирландии и других стран, экономисты так и не договорились. В Британии Банк Англии подсчитал, что из каждых ста фунтов наличными существуют около трёх. Остальное — записи на счетах, та же память о долгах, только в банковских компьютерах, и большую её часть создают коммерческие банки, когда выдают кредиты.

Учебник рассказывает, что сначала был бартер, а деньги придумали, чтобы с ним не мучиться. Данные в этом споре скорее против учебника. Антропологи не нашли ни одного общества, где соседи вели бы хозяйство через бартер. А в Месопотамии за тысячу с лишним лет до первых лидийских монет законы уже приравнивали меру ячменя к весу серебра, и в серебре и ячмене считали долги и штрафы. В Лидии придумали монету, а не деньги. Лагерь Рэдфорда на первый взгляд говорит за учебник, ведь деньги там выросли из обмена сами. Но это не чистый опыт: пленные принесли за проволоку привычки мира, где деньги давно были.

Здесь ветвь раздваивается, по числу лиц у денег. Деньги как общая линейка превращают цены в сигналы, которые можно сравнивать, вывешивать и выравнивать, и из этого вырастает рынок. Деньги как запись о долге позволяют торговать обещаниями, давать взаймы под будущее и создавать новые деньги кредитом, и из этого вырастает финансовая система со своими паниками и обвалами. В лагере обе ветви были в зародыше: доски объявлений и хлеб на четверг. Пока досок не было, банка лосося на одном конце барака стоила не столько, сколько на другом. Когда доски появились, цена по всему лагерю стала одна, хотя её никто не назначал.