54. Ничьим словам

Летом 1936 года Эйнштейн получил из американского журнала Physical Review десять страниц замечаний от человека, чьего имени ему не назвали. Статью, которую он написал с молодым ассистентом Натаном Розеном, редактор Джон Тейт перед печатью отправил на отзыв другому физику. В статье доказывалось, что гравитационных волн не существует, и рецензент нашёл в расчёте ошибку. Для Эйнштейна это было в новинку: в немецких журналах, к которым он привык, статьи известных физиков почти не отдавали на отзыв посторонним. Ответил он сердито: не разрешал показывать рукопись специалистам до печати и не видит смысла разбирать замечания, в любом случае ошибочные. Статью он забрал и написал, что напечатает её в другом месте.

Рецензент тем временем объяснил ошибку новому ассистенту Эйнштейна Леопольду Инфельду, а тот — Эйнштейну, который, по словам Инфельда, накануне и сам нашёл неладное. В решении было особое место, где формулы теряют смысл, и авторы приняли его за доказательство, что волн нет. Но это место возникло не в пространстве, а в способе его расчертить, как на плоской карте мира полюс растягивается в линию, хотя на глобусе это обычная точка. В начале следующего года статья вышла в другом журнале с перевёрнутым выводом, и Эйнштейн поблагодарил в ней коллегу, профессора Робертсона, за дружескую помощь. Что безымянным рецензентом был именно Говард Робертсон, космолог из того же Принстона, подтвердилось только в 2005 году, когда журнал открыл историку старую книгу учёта рукописей. Ещё через десять лет обсерватория LIGO поймала гравитационные волны.

Наука собрана из трёх вещей, которые уже были: из культуры, которая копит всё подряд, находки вместе с ошибками, из правил, которые держат институты, и из письма, благодаря которому утверждение можно отдать на проверку чужому человеку. Требования простые: публикуй, давай проверять, ссылайся, опровергай. Вместе они дают храповику задний ход.

Отдельный учёный может ошибаться, торопиться, хотеть славы, любить свою гипотезу больше, чем данные. Эйнштейн любил свою. Утверждение становится знанием не тогда, когда его высказал умный человек, а когда его пытались опровергнуть люди с другими приборами, другими мотивами и другими любимыми гипотезами, и не смогли. Правоту не гарантирует ни один участник, а целое со временем всё равно сходится к ответу. Социолог Роберт Мертон назвал это организованным скептицизмом: сомнение не как черта характера, а как обязанность, встроенная в правила игры. Это идеал, а не устав, и нарушают его часто. Но работает он и без устава: проверять тебя будет чужой человек, которому твоя гипотеза не дорога.

Королевское общество в Лондоне основали в 1660 году люди, которые поместились бы за одним столом. Девизом общество взяло слова из Горация «Ничьим словам»: ничего не принимать на веру, даже со слов авторитета. Эйнштейн испытал этот принцип на себе, и принцип сработал.

Три с половиной века спустя исследователей в мире почти столько, сколько жителей в Швейцарии, и знание, которое они строят, не принадлежит никому целиком. Статью 2015 года о массе бозона Хиггса подписали 5154 автора. Если каждый назовёт себя за секунду, перекличка займёт почти полтора часа. Никто из них не держит всё измерение в голове, а вместе они его знают.

В пятницу, 23 сентября 2011 года, физики эксперимента OPERA вышли на семинар в ЦЕРН под Женевой с неудобным результатом. Нейтрино, которые оттуда посылали сквозь толщу земли под итальянскую гору Гран-Сассо, прилетали раньше, чем долетел бы свет, и набирали на пути в Италию восемнадцать метров форы. Событий было так много, что случайностью сдвиг не объяснялся. Но у измерения есть враг хуже случайности: ошибка прибора, которая сдвигает все замеры в одну сторону и от повторения не уменьшается. Авторы не объявляли, что опровергли Эйнштейна. Они сказали, что сами ошибки не нашли, и попросили коллег проверить измерение.

В феврале ошибку нашли они сами: разъём оптоволоконного кабеля, по которому сигнал времени шёл к главным часам эксперимента, был вставлен не до конца, а генератор часов вдобавок сбоил. В марте соседний детектор ICARUS, другой прибор и другая команда на том же пучке, сообщил, что нейтрино летят со скоростью света. Руководитель OPERA ушёл в отставку, когда больше половины голосовавших коллег выразили ему недоверие. Упрекали его не за кабель, а за то, что он недостаточно ясно давал понять, что результат предварительный.

Сито бывает и дырявым. В том же 2011 году ведущий журнал по социальной психологии напечатал опыты Дэрила Бема, в которых нашлось «предчувствие» будущего. Статья прошла рецензию, повторы провалились, а журнал поначалу отказался рассматривать неудачный повтор, потому что повторов не печатал. Через четыре года почти три сотни психологов повторили сто опубликованных опытов, и уверенно выдержали проверку примерно четыре из десяти. Переносить эту долю на всю науку нельзя: в физике или химии таких массовых повторов почти не устраивали. И спор ещё не закрыт: значит ли неудачный повтор, что исходный результат ложен, или опыт просто повторили на других людях и чуть иначе.

Правила от этого меняются. Медицина начала раньше: с 2000 года крупные испытания, которые оплачивает американский Национальный институт сердца, лёгких и крови, обязаны заранее записывать, что будут считать успехом. До этого пользу находили в большинстве таких испытаний, после — в семь раз реже. Теперь и психологов всё чаще просят записать план проверки до того, как появятся данные. Мишень рисуют до выстрела, а не вокруг воткнувшейся стрелы.

Новых ветвей наука почти не даёт. Её прямой потомок — компьютер, выросший из логики Джорджа Буля, который записал рассуждение как алгебру, и из воображаемой машины Алана Тьюринга, описанной в том же году, когда Эйнштейн спорил с рецензентом. Зато наука связывает дальние ветви дерева. Она строит телескопы и детекторы, и ветвь жизни, разума и общества начинает разглядывать ветвь звёзд и частиц. Подземная лаборатория под Гран-Сассо и есть такое место встречи: люди, договорившиеся о правилах, меряют, с какой скоростью летит нейтрино.

Сама наука устроена как круг: утверждение, попытка его опровергнуть, поправка, новое утверждение. Отклонение в таком круге не поломка, а сигнал: без него нечего было бы поправлять. Такой же круг, только из железа и пара, крутился в машинах задолго до Эйнштейна, и держал его не человек.