60. Власть над незнакомыми

В частном собрании в Осло хранится глиняная табличка, которая умещается на ладони. Её сделали на юге нынешнего Ирака, скорее всего в Уруке, пять с лишним тысяч лет назад, и на ней нет ни молитвы, ни стихов, ни царского имени. На ней записан ячмень: около ста тридцати пяти тысяч литров, столько, что двухкомнатную квартиру можно засыпать до потолка. Ещё там указан срок, а рядом стоят два знака, которые читают как «Кушим».

Кушим — возможно, имя человека. Возможно, название должности: те же знаки есть и на других табличках, иногда рядом с титулом храмового управителя, и по ним не решить, звали так кого-то или так называлось место за столом. Если это имя, то один из первых людей, чьё имя дошло до нас записанным, был не царём и не поэтом, а тем, кто отвечал за зерно. Если должность, выходит ещё нагляднее: запись пережила человека так основательно, что от него осталось только кресло.

Древнейшие таблички Урука немецкие археологи начали выкапывать в конце двадцатых годов прошлого века, и десятилетиями их не могли толком прочесть: знаки не складывались в язык. Дело сдвинулось, когда Петер Дамеров и Роберт Энглунд взялись не за слова, а за числа и стали проверять таблички как бухгалтерию. Оказалось, что зерно, скот и людей считали разными системами счёта, а итог на обороте сходится с числами на лицевой стороне. Таблички начали понимать, когда сошёлся баланс. Из каждых семи шесть оказались хозяйственным учётом: зерно, скот, работники, пайки. Остальные были учебными списками для писцов, и один из самых старых перечислял должности от высшей к низшей. Его переписывали несколько веков, когда многих из этих должностей уже не существовало.

Город собрал на одних улицах тысячи незнакомцев, но соседство ещё не значит, что все слушаются одного правила. Нормы держались на том, что все друг друга знают и помнят, кто кого обманул, а среди незнакомцев такой памяти не хватает. Язык передавал мысль от головы к голове. Письмо в Месопотамии начиналось не как запись речи, а как счёт, но сделало то, чего язык не умел: вынесло память из головы на глину. Из незнакомцев, привычки к правилу и записи собирается новое целое.

Крестьянин под Уруком отдаёт ячмень писцу, которого видит впервые, для правителя, которого не увидит никогда. Отдаёт он не потому, что знает кого-то лично, а потому, что долг записан, а за записью стоят должность и люди, которые умеют взыскать. Ни у писца, ни у стражника, ни у правителя нет государства в том смысле, в каком у каждого есть рост или голос. Умрёт писец, и на его место сядет другой, а табличка помнит долг, которого не помнит никто из живых. У целого появилось то, чего нет ни у одной части: правило, которое действует на незнакомых, память, которая хранится вне голов, и власть, которая переживает каждого, кто её носит. Управление, в котором место важнее сидящего на нём, называют бюрократией, и в Уруке оно уже работало.

Немецкий социолог Макс Вебер сразу после Первой мировой войны, в лекции для мюнхенских студентов, дал этому определение, которое цитируют до сих пор. Государство, сказал он, — это сообщество, которое на своей территории притязает на монополию законного насилия, и притязает успешно. Главное слово здесь не «насилие», а «законного»: сила есть у многих, но правом признают только эту. Сосед, который забрал у тебя машину, — вор. Пристав, который увёл ту же машину за долги, — государство. Действие одно, признают его по-разному, и это признание не живёт ни в одном человеке по отдельности.

Закон для незнакомых можно увидеть своими глазами. В Лувре стоит столб из чёрного базальта выше человеческого роста, и на нём высечены законы вавилонского царя Хаммурапи. Это не первый свод законов, просто самый известный. В конце надписи царь велит обиженному прийти к его изображению и слушать, как читают написанное. Выслушивать каждого самому царю больше не нужно: вместо него стоит камень и говорит всем одно и то же.

Власть научилась и двигаться быстрее человека. Через Персидскую державу шла Царская дорога, от Сард в Малой Азии до Суз, со станциями, где гонца ждали свежий конь и новый всадник. Пешеход шёл по ней три месяца, а царский приказ по эстафете доходил, по оценкам историков, примерно за неделю. Геродот написал о персидских гонцах, что их не останавливают ни снег, ни дождь, ни зной, ни ночная тьма. Эти слова теперь высечены над колоннадой главного почтамта Нью-Йорка.

Большую державу скрепляют ещё и общие меры. Первый император Китая, объединив страну, ввёл одни меры длины и веса, одну монету, одно начертание иероглифов и даже одну ширину колёсной оси. Инки не писали, а вели учёт узлами на шнурах, но дороги и бегуны-гонцы у них тоже были. Когда историки свели данные о сотнях обществ с разных континентов в одну базу, ту самую Seshat, из-за которой спорили о богах, оказалось, что размер, иерархия, письмо, чиновники, деньги и дороги почти везде растут вместе. Как будто их собирали по одной инструкции, хотя многие из этих обществ друг о друге не знали.

Почему люди вообще начали складываться в такие державы, единого ответа нет. Одни считают, что их вытолкнули теснота и войны, другие — что всё началось с зерна, которое легко пересчитать и обложить налогом. Прямой лестницы от племени к империи при этом не было: ранние государства часто распадались и собирались заново, а многие люди тысячелетиями жили вне их.

Дальше дорога ведёт к мировой экономике: державы с общими монетами и дорогами связываются торговлей в систему больше любой из них. Письмо, меры и право отделяются от конкретной державы и переживают её: клинописью писали, пока сменялись шумерские города, Аккад, Вавилон, Ассирия и Персия.

Табличка Кушима пережила их все и лежит теперь в Осло. Ячмень, записанный на ней, давно съеден, а запись о том, сколько его было и кто за него отвечал, читается до сих пор.