52. Свои, которых никогда не встретишь

В 1963 году разведка Стамбульского и Чикагского университетов осмотрела холм Гёбекли-Тепе под Шанлыурфой, на юго-востоке Турции, и записала торчащие из земли известняковые плиты в средневековое кладбище. Тридцать лет люди ходили мимо и видели надгробия. В 1994 году немецкий археолог Клаус Шмидт прочитал короткую запись в отчёте той разведки, поднялся на холм и узнал в плитах верхушки колонн в форме буквы Т. На следующий год он начал копать.

Под холмом стояли круги из каменных столбов. На них вырезаны лисы, змеи, кабаны, журавли, скорпионы и грифы. На боках центральных колонн высечены руки: пальцы сходятся над поясом, с пояса свисает лисья шкура. Это не столбы, а фигуры. Центральные — в три человеческих роста и весят тонн по десять, как городской автобус. Первые круги поставили больше одиннадцати тысяч лет назад: от их строителей до египетских пирамид дальше, чем от пирамид до нас. У этих людей не было колеса, металла, вьючных животных и глиняной посуды, а зёрна в находках по строению ещё дикие.

Шмидт считал, что на холме не жили, а сходились сюда со всей округи. Его мысль в пересказе журналиста звучит коротко: сначала был храм, потом город. После смерти Шмидта раскопки возглавил Ли Клэр и нашёл на том же холме жилые постройки, цистерны для дождевой воды и тысячи зернотёрок. Теперь Гёбекли-Тепе описывают как поселение с монументальными постройками, а не как святилище посреди пустоты. Но колонны от этого не стали легче. Одной общине в три десятка человек такую фигуру не вырубить, не протащить и не поставить: нужны сотни рук, годы работы и что-то, ради чего люди из многих общин снова и снова сходятся в одно место.

Части этой сборки уже знакомы. Община дала людей, которых знают в лицо. Язык дал слова о том, чего нет рядом: у костра говорят о духах и умерших. Нормы дали правило, которое держится на общем признании, а нарушителя наказывает тот, кто видел. Слабое место правила — свидетель. Где никто не смотрит, оно слабеет, а в толпе незнакомцев никто никого не знает.

Общий миф добавляет к правилу свидетеля, который видит всегда. Антрополог Бенджамин Пуржицки с коллегами провёл одну и ту же игру в очень разных местах, от Тывы и Маврикия до Фиджи и стойбищ хадза в Танзании. Человек раскладывал монеты по двум чашкам: одна для него самого или единоверца из своей общины, другая для далёкого единоверца, которого он никогда не видел. Куда класть очередную монету, решал бросок кубика, и бросал его игрок без свидетелей, так что сжульничать в свою пользу было легко. Чем более всеведущим и карающим человек считал своего бога, тем больше монет доставалось единоверцу, которого он никогда не встретит. Богов, которые следят не только за почтением к себе, но и за тем, как люди обходятся друг с другом, называют морализирующими.

Вторая добавка — подпись, которую трудно подделать. Пост, обет, шрам, годы работы на святыне стоят дорого, притворщику они обойдутся дороже, чем он выгадает обманом, и поэтому тому, кто их несёт, верят без проверки. Антрополог Ричард Сосис собрал истории коммун, которые основывали в США в девятнадцатом веке. Религиозные жили заметно дольше светских. Строгие требования — посты, отказ от личного имущества, запрет на связи с внешним миром — продлевали жизнь только религиозным коммунам. Одни и те же лишения скрепляли общину, если их требовал бог, и не скрепляли, если их требовал устав.

Третья добавка телесная. В ночь с 23 на 24 июня в испанской деревне Сан-Педро-Манрике мужчины проходят по раскалённым углям, часто неся кого-нибудь на спине. Антропологи надели пульсометры на идущих и на зрителей. У родных и друзей идущего кривая пульса повторяла его кривую: сердце близкого в толпе разгонялось и успокаивалось вместе с сердцем того, кто шёл по огню. У посторонних, которые смотрели то же самое в тот же вечер, совпадения не было.

Эмиль Дюркгейм описал это чувство больше века назад, хотя в Австралии, откуда брал примеры, ни разу не был и знал обряды аборигенов по чужим записям. Он назвал его коллективным возбуждением: это подъём, когда толпа на площади или на празднике чувствует себя одним телом. В священном, считал Дюркгейм, люди почитают само своё общество. Лабораторная версия скромнее. В Стэнфорде студенты, которые перед экономической игрой ходили в ногу или пели в унисон, потом больше вкладывали в общий котёл, чем те, кто делал то же самое вразнобой. Эффект небольшой, получен на студентах, но он есть.

Все три добавки держатся на общем рассказе. Бог-свидетель растягивает честность только на тех, кто верит в того же бога. Пост служит подписью, только если остальные умеют её прочесть. Сердца сходятся только у своих. Это свойство живёт не в верующем, а в миллионах людей, которые повторяют одно и то же и уверены, что повторяют не одни. Так «мы» перестаёт помещаться в круг знакомых лиц и становится размером с тех, кого ты никогда не встретишь.

Помогла ли такая вера вырасти большим обществам, наука не решила. Психолог Ара Норензаян считает, что помогла: свидетель, которого нельзя обмануть, заменил деревенских соседей. В 2019 году команда Харви Уайтхауса опубликовала в журнале Nature разбор базы Seshat, куда историки заносят признаки сотен обществ прошлого, и вывод вышел обратный: морализирующие боги появляются, когда общество уже переросло примерно миллион человек, население большого города. Бейхейм с коллегами заглянули в таблицы. Больше половины клеток о богах были пусты, и их записали как «богов нет». «Не знаем» превратилось в «нет», и от этого развернулась стрелка причины.

Через два года журнал напечатал критику и отозвал статью. Авторы признали ошибку, перепроверили данные и снова получили «сначала сложность, потом боги». Критиков это не убедило. Две команды смотрят в одну базу и видят противоположные стрелки.

Отсюда растёт государство: когда за общим мифом встают сборщик налога, суд и войско, царь ставит себя рядом с богом и высекает это на камне. У общей святыни есть и другое следствие, тише. Генетики сравнили домашнюю однозернянку, одну из первых пшениц, с дикой, собранной по всему Ближнему Востоку, и ближе всех к ней оказалась дикая однозернянка со склонов Караджадага, в дне пути пешком от холма. По одной из версий, сбор диких злаков, чтобы кормить строителей и гостей на пирах, и подтолкнул людей к земледелию. Это гипотеза. Зернотёрки гипотезой не назовёшь, они лежат на холме тысячами. Там, куда годами сходились ради камня, люди жили бок о бок, мололи зерно и смотрели, как это делает сосед.