49. Разговоры у огня

В 1974 году антрополог Полли Висснер записывала, о чём говорят люди в двух лагерях жу/'хоанси на северо-западе Ботсваны, в Калахари. Днём разговоры шли практичные и колючие: кто сколько мяса отдал, кто сколько оставил себе, кто опять задрал нос. Около трети дневных разговоров приходилось на жалобы, критику и пересуды. После заката те же люди собирались у огня, и речь менялась. Четыре разговора из пяти становились историями: о родне из дальних лагерей, о покойниках, о духах, о том, что случилось давно. Жалоб и пересудов у огня почти не звучало.

Два жанра одних и тех же людей — два способа, которыми держится община: днём она следит за своими, ночью помнит о дальних. Собрана она из того, что появилось раньше. Семья дала пары, детей и тройки, в которых появляется посредник. Мозг дал способность держать в голове десятки лиц и помнить, кто кому что сделал. Сложи несколько семей у нескольких костров, и тройка превращается в публику: всё, что ты делаешь, видят и пересказывают.

У одного человека нет репутации. Её нельзя унести с собой, как нож: репутация — это то, что о тебе знают и пересказывают другие, пока тебя нет рядом. Она живёт в разговорах группы и ни в одной голове целиком. Охотник приносит антилопу и отдаёт большую часть мяса соседям, и никто не стоит над ним с палкой. Его держит то, что завтра вся стоянка будет знать, кто поделился, а кто припрятал, и в следующий раз с этим будут считаться. Помогаешь одному, а возвращает другой, потому что все слышали.

Кто эти соседи, выяснили Ким Хилл и его коллеги: они переписали, кто с кем живёт, в трёх десятках обществ охотников и собирателей. Средняя стоянка — около двадцати восьми взрослых, школьный класс людей, которые вместе едят и кочуют. Родители, дети, братья и сёстры составляют меньше одного из десяти соседей. Остальные — свояки, друзья, знакомые знакомых. У агта на Филиппинах и у бамбенджеле в Конго так выходит потому, что решать, где жить, может и муж, и жена: пара селится то у её родни, то у его, и лагерь быстро перемешивается. Община собирателей — не большой род: большинство в ней друг другу не родня, и одной заботой о своей крови их сотрудничество не объяснить. Оговорка одна: нынешние собиратели давно живут рядом с земледельцами и государствами, и переносить их порядки на далёкое прошлое можно только с осторожностью.

Держится такая стоянка без вождя. Группа сама сбивает спесь с каждого, кто начинает хвастаться или командовать: насмешкой, отказом слушаться, изгнанием, а в крайних случаях и убийством. Когда охотник жу/'хоанси приносит крупную добычу, её принято ругать, будто это мешок костей. Антропологу Ричарду Ли объяснили зачем: кто много добывает, начинает считать себя вождём, а остальных слугами, и над его мясом смеются, чтобы остудить ему сердце. Кристофер Бём назвал это обратной иерархией: не сильный давит группу, а группа давит сильного. Равенство собирателей — не врождённая кротость, а ежедневная работа, и дневные пересуды из записей Висснер и есть эта работа.

Граница между своими и чужими старше людей. За полвека наблюдений приматологи учли у шимпанзе многие десятки убийств, и чаще всего это самцы, напавшие на чужаков из соседнего сообщества. Новое в общине другое: свой перестал совпадать с родным. Свой — тот, кого знают, о ком говорят и кто носит те же знаки. А чужие перестали быть только врагами: у соседей берут жён, к ним уходят в голодный год.

Одни из древнейших таких знаков — бусы из морских ракушек. Старейшие нашли в пещере в Марокко, им больше ста сорока тысяч лет, в десять с лишним раз больше, чем земледелию. Бусина, скорее всего, говорила «я из этих», когда хозяин молчал или стоял далеко. Археологи допускают и другие прочтения, богатство или просто красоту, но в любом случае это сообщение для тех, кто смотрит со стороны.

Сколько своих может держать в голове один человек, пытался посчитать британский антрополог Робин Данбар. Он сравнил у разных приматов, какую долю мозга занимает новая кора, его внешний слой, и предсказал для человека естественную группу около ста пятидесяти. Позже они с Расселом Хиллом попросили несколько десятков британцев расписать, кому те послали рождественские открытки, и сосчитали всех жителей домов-адресатов, включая детей. Вышло почти ровно столько же, примерно гости большой деревенской свадьбы.

В 2021 году трое исследователей из Стокгольма повторили исходный расчёт на новых данных и получили для того же числа разброс от четырёх до пятисот двадцати человек. Это как предсказать рост «от тридцати сантиметров до пяти метров»: число не опровергнуто, но из мозга приматов его не вывести. Данбар возражает, что число подтверждают многие независимые выборки, и спор не закончен. Бесспорно другое: стоянка из трёх десятков и сеть из полутора сотен — разные вещи, и человек в общине живёт сразу в обеих.

Отсюда дерево расходится на пять ветвей, и все они решают одну задачу: как жить и работать с теми, кто тебе не родня. Чтобы говорить о тех, кого нет рядом, нужен язык. Насмешка над выскочкой и изгнание нарушителя со временем становятся правилами, которые переживают конкретных людей, и так начинаются нормы и институты. Сеть общин, связанных браками и визитами, копит и передаёт умения быстрее генов, и это культура. Когда группа перестаёт кочевать, появляются деревня, поле, запасы и земля, которая чья-то. А связи за пределами своих превращаются в обмен.

Следы этой последней ветви видны и сейчас. У жу/'хоанси партнёры годами дарят друг другу вещи, живут порой очень далеко друг от друга, и в голодный год один может прийти к другому с детьми и кормиться на его земле. Связь с таким партнёром держится не на соседстве, а на памяти: его помнят, даже когда годами не видят.

Ночью у костра в Калахари говорят как раз о таких людях: о родне из дальних лагерей, о партнёрах по дарению, об умерших. Ни одного из них не покажешь пальцем. Сказать о них можно только словами, которые умеют указывать на то, чего здесь нет.