50. Автобус в Манагуа

Манагуа, начало восьмидесятых. В школе для глухих учителя бьются над испанским: дети должны читать по губам и складывать слова из пальцевой азбуки, и почти ничего не выходит. А после уроков в школьном автобусе не умолкают руки. Дети разговаривают на языке, которого за несколько лет до этого не было нигде на свете.

Школу открыли в 1977 году, и впервые в стране столько глухих детей оказались вместе каждый день. Сначала их было несколько десятков, а через шесть лет, уже в двух школах, больше четырёхсот. До этого каждый жил со своими домашними жестами, которые понимала семья и больше никто. Учителя не понимали, что дети показывают друг другу, и считали это пантомимой, изображением сценок. В середине восьмидесятых министерство образования позвало разобраться американского лингвиста Джуди Кегл. Она увидела язык, на котором не говорил ни один взрослый в школе.

Чтобы язык мог так вырасти, без учителей, нужны три вещи, и все три уже есть на прежних этажах. Мозг, который тонко управляет ртом и руками и в котором у речи есть свой адрес в левом полушарии. Умение думать о том, что знает другой, иначе сообщать незачем. И община, в которой сотрудничают не только с роднёй, а доверие держится на репутации, которую без слов далеко не передашь.

Энн Сенгас приехала в Никарагуа аспиранткой и потом годами сравнивала первых учеников с теми, кто пришёл позже. Старшие сложили из домашних жестов грубую общую систему. Младшие переняли её и заговорили на ней стройнее тех, у кого учились. Когда рассказывают, что кто-то кому-то заплатил, жест «заплатить» все ведут в сторону получателя. Но только младшие последовательно закрепляют за человеком точку в пространстве и возвращаются к ней: заплатил вот этому, а потом увидел его же. Так движение руки начинает показывать, кто что кому сделал. Это и есть работа грамматики.

Второе новшество видно, когда просят пересказать короткий мультфильм. Слышащие никарагуанцы, рассказывая по-испански, как кто-то катится под гору, помогают себе одним цельным жестом: рука сразу и вертится, и идёт вниз. Младшие глухие разбили его на два знака, «катится» и «вниз», и ставят их друг за другом. Пантомима превратилась в кубики. Один кубик не показывает всей сцены, зато из кубиков можно собрать и то, чего ещё никто никогда не видел. И новшества шли от самых маленьких, от тех, кто пришёл в школу в десять лет или раньше.

Этих правил никто не принёс в школу. Старшие их не знали, младшие не придумывали нарочно, учителя о них не подозревали. Правила сложились на стыке поколений, пока язык переходил от одних детей к другим. Одиночка такого не создаёт: глухой ребёнок в слышащей семье придумывает домашние жесты с зачатками порядка, но полного языка у одного ребёнка не бывает, каким бы здоровым ни был его мозг. Нужна хотя бы маленькая община, где знаки ходят по кругу.

Зато у такой общины появляется то, чего нет ни у отдельного знака, ни у отдельной головы. Из конечного набора знаков и правил собирается бесконечно много фраз, и фразу, которую никто никогда не произносил, понимают с первого раза. Эту ты, скорее всего, тоже читаешь впервые.

Похожее удалось поймать в лаборатории. В Эдинбурге Саймон Кирби с коллегами давали добровольцам заучивать бессмысленные слова к картинкам: фигуры разной формы и цвета, которые по-разному движутся. Каждому показывали только часть пар, а потом просили назвать все картинки, в том числе незнакомые. Ответы одного, с ошибками и догадками, становились уроком для следующего, и так по длинной цепочке. В одном из вариантов опыта к концу цепочки в словах появились части: одна отвечала за цвет, другая за форму, третья за движение. Никто из участников к этому не стремился. Всё, что трудно запомнить, отсеялось по дороге, и грамматику собрала сама передача.

Здесь учёные спорят всерьёз, и спорят о том, где живёт грамматика. Одни, вслед за Хомским, считают, что у детей есть врождённая заготовка под неё и Никарагуа её просто разбудила. Другие, как Кирби, думают, что мозг даёт лишь общую способность учиться, а язык сам подгоняется под мозг, пока его передают. Спорят и о самой Никарагуа: Лора Полич, написавшая историю тамошней общины глухих, показала, что свою роль сыграли взрослые глухие и знакомства с иностранцами, так что «дети сделали язык с нуля» — упрощение. А когда язык появился у людей вообще, не знает никто. Оценки расходятся вшестеро, будто спорят, построен дом в прошлом веке или при Иване Грозном.

Язык дал людям память, которая переживает говорящего. То, что видел охотник, может узнать внук, родившийся после его смерти, и меняется эта память куда быстрее генов. Английский времён «Беовульфа» нынешний англичанин без подготовки не прочтёт, хотя прошла всего тысяча лет, а заметный сдвиг в генах требует сотен поколений. Живых языков сейчас больше семи тысяч, а точнее не скажешь, потому что граница между языком и диалектом условна. Каждый из них — такой же след передачи, как никарагуанский, только старше.

От языка ветви идут сразу во многие стороны. Знание, которое копится между поколениями, становится культурой. Утверждения, которые можно записать и дать проверить чужому человеку, становятся наукой. Записанное слово переживает и говорящего, и его город: на записях держится государство, а на договорах и обещаниях на будущее — обмен. Большие языковые модели учатся на горах записанных фраз, и ветка техники возвращается к языку.

Некоторые слова не описывают мир, а меняют его. Двое входят в зал женихом и невестой, регистратор произносит «объявляю вас мужем и женой», и выходят они уже супругами. Ни один прибор не найдёт в них перемены.