53. Лепёшки из нарду

Вечером 21 апреля 1861 года трое измождённых людей с двумя верблюдами вышли к складу своей экспедиции на Купер-Крик, в глубине Австралии. Они возвращались с северного края материка, от залива Карпентария, и отряд, который прождал их здесь четыре месяца, ушёл утром того же дня, закопав припасы у дерева и вырезав на коре слово DIG. Бёрк, Уиллс и Кинг разминулись с ним часов на девять. Припасы они откопали, но выбраться из пустыни к поселенцам не смогли, и дальше их жизнь зависела от реки, водного папоротника нарду и соседей из народа яндрувандха. Соседи кормили их лепёшками. Муку для лепёшек мололи из твёрдых коробочек со спорами, похожих на семена. Беда началась, когда путешественники стали собирать и молоть нарду сами.

Уиллс записал в дневнике странную вещь: он ест вдоволь, а слабеет всё сильнее. В конце июня Бёрк и Уиллс умерли. Кинг остался жить у яндрувандха, и в сентябре его нашёл спасательный отряд. Одна из версий объясняет это так: в нарду есть вещество, которое разрушает витамин B1, и тело голодает при полном желудке, а местный способ готовки, с вымачиванием в воде и запеканием в золе, это вещество обезвреживает. Это гипотеза, и историки спорят, не убили ли путешественников просто голод, цинга и истощение. Но одно ясно и без неё. Растение было то же самое, а способа, которым его готовили соседи, не было ни в одной из трёх голов.

Ни один яндрувандха тоже не смог бы объяснить, зачем нужен каждый шаг: о витаминах тогда не слышал никто на свете. Рецепт жил не в понимании, а в привычке, которую дети перенимали у взрослых целиком. Собрано такое знание из того, что появилось раньше: язык передаёт рецепт, община его хранит, а общее «так у нас принято» защищает от того, кто захочет его упростить. Из этих частей складывается культура. Поколения людей копируют друг у друга умения, понемногу их улучшают, и у целого появляется память длиннее любой жизни.

Копировать умеют не только люди. Шимпанзе в разных лесах колют орехи по-разному, как в разных деревнях по-разному пекут хлеб. Японская макака по имени Имо однажды начала мыть батат в воде, и привычка разошлась по стае. Традиции есть у обезьян, китов, ворон. Редкость другое: ни одна шимпанзе не колет орехи лучше своей прабабушки. У людей улучшение, раз появившись, не откатывается, и следующее поколение начинает с того места, где остановилось предыдущее. Психолог Майкл Томаселло, который много лет сравнивал детей и обезьян, назвал это храповиком, по имени колеса с собачкой, которое крутится только вперёд.

Держится храповик на детской привычке, которая со стороны выглядит глупо. Детям и шимпанзе показывали, как достать награду из ящика-головоломки, и добавляли пару лишних движений. Когда ящик был прозрачным и бесполезность движений была видна, шимпанзе их пропускали, а дети трёх-четырёх лет повторяли всё. С вещами маленький ребёнок обращается не лучше шимпанзе, зато учиться у других умеет намного лучше и копирует рецепт целиком, потому что не знает, какой шаг главный. Народы Амазонии готовят горький маниок много дней: трут, вымачивают, отжимают, выдерживают, варят. Если выбросить скучный с виду шаг, отравление придёт не сразу, а через годы, и за одну жизнь связать болезнь с пропущенным пунктом почти невозможно. Разумный человек такой пункт вычеркнет, а ребёнок, который копирует всё подряд, его сохранит.

Сколько людей нужно, чтобы умение не пропало, проверили в Монпелье. Максим Дерекс с коллегами усадил добровольцев за компьютерную игру, где еду добывают двумя орудиями: простым наконечником стрелы и сложной рыболовной сетью. Каждый делал попытку, смотрел, как вышло у остальных, и мог перенять чужой приём. В парах сеть через несколько раундов переставала получаться: у кого-то не выходило, подсмотреть было не у кого, и умение пропадало. В группах из шестнадцати человек сеть от раунда к раунду становилась лучше. Студенты везде были одинаковые, различалось только число голов, между которыми ходило умение. На следующий год другие исследователи пересчитали данные и оспорили вывод, авторы им ответили, а более поздний опыт показал, что большая группа может и мешать: важно не только сколько людей, но и кто у кого учится.

В другом опыте Дерекса люди по цепочке передавали друг другу настройки колеса, катящегося по наклонной рельсе. Колесо от поколения к поколению ехало быстрее, а понимание, почему оно быстрее, не росло, даже когда участники письменно передавали следующему свои теории. Вещь умнела, люди нет. Знание жило уже не в головах, а в самой вещи и в цепочке рук, через которые она прошла.

Храповик не всегда крутился быстро. Каменное рубило наши далёкие предки делали, почти не меняя, больше миллиона лет, примерно в пять раз дольше, чем существует наш вид. Тогда колесо проворачивалось на одно деление за десятки тысяч лет. Теперь оно проворачивается за годы.

У знания, которое больше одной головы, появляются разные носители, и по ним дерево делится сразу на шесть ветвей. В вещах рецепт застывает в металле, и вырастают орудие и машина. Когда люди перестают кочевать, знание о растениях уходит в землю, и вырастают деревня и поле. Там, где тысячи людей живут тесно и каждый связан со многими, храповик крутится быстрее, и вырастает город. В знаках, в письме, счёте и логике, накопленных тем же храповиком, прорастает компьютер. На текстах, застывшем слепке культуры, учится нейросеть. А если копить не только умения, но и способ их проверять, вырастает наука.

У культуры есть храповик, но нет фильтра. Кровопускание она хранила две с лишним тысячи лет так же бережно, как яндрувандха хранили рецепт нарду, и изнутри одно от другого не отличить: оба пришли от старших, про оба говорят «так у нас делают». В опыте с колесом вещь улучшалась, а понимание стояло на месте. Чтобы копилось и оно, нужны чужие люди, которые изо всех сил ищут в твоём рецепте ошибку.