56. Мыши заметили первыми

Мышиный коренной зуб размером с маковое зерно может рассказать, жили люди на одном месте или кочевали. Зооархеолог Лиор Вайсброд и его коллеги изучили такие зубы из Эйнана, древнего поселения в долине Иордана, слой за слоем. По форме зуба, сравнивая точки на его контуре, можно отличить домовую мышь от её дикой родственницы, полевой короткохвостой. Около пятнадцати тысяч лет назад, когда в Эйнане жили круглый год, домовая мышь вытеснила большую часть полевых за пределы поселения. Позже, в засушливые века, люди снова стали чаще сниматься с места, и полевые мыши вернулись, хотя домовые остались в большинстве.

Мыши отвечали на то, как жили люди. Там, где охотники приходят и уходят, домовой мыши не за что зацепиться, а у постоянного жилья выигрывает та, что умеет жить под боком у человека. Чтобы проверить такое прочтение, Вайсброд и Фиона Маршалл обратились к посёлкам полукочевых скотоводов-масаев на юге Кении. Там живут две иглистые мыши, одна более домашняя, другая более дикая, и в посёлках домашняя сильно перевешивает, почти так же, как домовая мышь в Эйнане в те века, когда люди снова стали подвижнее. Живая деревня послужила линейкой для мёртвой. Мыши оказались датчиком оседлости, который никто не ставил.

Эти люди, натуфийцы, ещё не сеяли. У них были круглые каменные дома, каменные ступы, серпы для дикого злака и кладбища, но ни одного домашнего растения. В том же поселении пожилого человека похоронили, положив его руку на щенка: собака пришла к охотникам раньше, чем появилось первое поле. Деревня собрана из того, что уже было: из общины, где людей держат вместе родство и знакомство, из культуры, знания, которое передаётся не генами, а примером и словом, и из экосистемы, в которую вдруг встроились мыши у стены и собака в доме.

У одного человека есть обед. У деревни есть амбар. Запас можно копить годами, передать детям и отнять, и вместе с ним появляются собственность и наследство. Удачную охоту в наследство не оставишь, а зерно в яме оставишь. Отсюда вырастает неравенство, которое передаётся через поколения, но не сразу и не само собой. В Чатал-Хююке, большом поселении в Анатолии, которое появилось через несколько тысячелетий после натуфийцев, дома почти одинаковы по размеру, а по составу костей видно, что мужчины и женщины ели примерно одно и то же. Резко неравенство выросло через несколько тысяч лет после первых полей, и в Старом Свете исследователи связывают этот рост с волами и плугом: в Америке, где тяглового скота не было, оно осталось заметно ниже.

Второе свойство видно там же, по самим домам. Несколько тысяч человек жили в Чатал-Хююке в домах, прижатых друг к другу, как соты, на площади около восемнадцати футбольных полей, и без единой улицы. В дом спускались по лестнице через отверстие в крыше, а улицами служили сами крыши. Умерших хоронили под полом. Когда дом ветшал, новый ставили прямо поверх старого, на том же месте, снова и снова, и холм под поселением рос вверх. Деревня пережила каждого, кто в ней жил, и продолжала расти на собственных костях.

Мышь у стены, зерно в яме, кости под полом и дом поверх дома появляются только там, где люди остаются. Стоянке, которую бросают, копить нечем. Житель проживает на этом месте одну жизнь, а деревня копит за всех сразу: мышей, запасы, умерших, слой за слоем глины.

Дальше от деревни идёт одна дорога, и граница на ней размыта. В доиспанской долине Мехико, от маленьких деревень до крупных центров, чем больше было поселение, тем теснее в нём жили и тем больше производил каждый житель, по тому же правилу, что в современных городах. А рядом со стенами уже пасётся скот, и от него к людям переходят болезни. Некоторым из них, чтобы не погаснуть, нужно больше людей, чем живёт в любой деревне.

Натуфийцы жали серпами дикий злак, и мышь поселилась у их стены раньше, чем взошло первое посеянное зерно. На другом краю света вышло наоборот. В Мексике кукурузу сеяли за тысячелетия до того, как рядом с ней встали постоянные деревни.