63. Карточка с одним числом

Вернон Смит, молодой преподаватель экономики в университете Пердью в Индиане, в январе 1956 года раздаёт студентам карточки, и на каждой написано одно число. Покупателю оно говорит, дороже какой цены ему нет смысла платить, продавцу — дешевле какой нет смысла отдавать. Чужих карточек не видит никто. Потом начинаются выкрики: одни называют, за сколько готовы купить, другие — за сколько продать, и любой может ударить по рукам, приняв чужое предложение.

Смит ждал, что ничего не выйдет. Студентом в Гарварде он сам участвовал в похожем опыте у Эдварда Чемберлина, и там цены разбредались кто куда. Смит поменял две вещи: торговались не парами вразнобой, а вслух, на всю комнату, и торги повторяли несколько «дней» подряд. Уже в первых раундах сделки потянулись к одной цене, и с каждым днём разброс сужался. Эту цену заранее знал только Смит: он держал все карточки и мог начертить, где желающих купить столько же, сколько желающих продать. Студенты ничего не чертили, зато каждый выкрик слышала вся комната, и каждый понемногу выдавал, что написано на чьей-то закрытой карточке. Позже Смит писал, что этот опыт убедил его сильнее всей аспирантуры, а через сорок с лишним лет получил за свой метод Нобелевскую премию.

Части для этого порядка уже собраны. Обмен дал сделку, деньги дали общую шкалу, по которой любую вещь можно сравнить с любой другой. Пока сделки редки, каждая меряется сама по себе. Рынок начинается, когда их много и все видят цены друг друга. Вавилонские писцы с седьмого века до нашей эры вели дневники неба и рядом с записями о Луне и планетах отмечали, сколько ячменя, фиников и шерсти дают на рынке за сикль серебра. Записывали наоборот, чем мы: не сколько серебра стоит мера ячменя, а сколько ячменя идёт за сикль, и делали это шесть веков подряд.

Сложенные вместе, сделки знают то, чего не знает ни один торговец, и целиком этим знанием не владеет никто. Фридрих Хайек объяснил это в 1945 году на олове. Где-то в мире закрылся рудник или у олова нашлось новое применение. Тем, кто его покупает, не нужно знать, что случилось и где: цена выросла, и миллионы людей начинают беречь олово так, будто прочитали новость, которой не читали. Цену, конечно, считают, на биржах этим заняты программы, но ни у одной программы и ни у одного человека нет всех обрывков, из которых она складывается.

Цена хлеба устроена так же. Фермер знает о своей засухе, пекарь — о своей аренде, грузчик — о забастовке в порту. На ценнике всё это сходится в одно число, и число говорит каждому, что делать: сеять больше, печь меньше, искать другой порт. Муравьи проделывают похожее с запахом. По короткой дороге к еде они успевают обернуться быстрее, след на ней густеет раньше, и колония уходит на неё, хотя ни один муравей дорог не сравнивал.

Тысячи таких ценников вместе решают то, чего не решает ни одна сделка: куда пойдут зерно, руда и рабочие руки. Где цена растёт, туда тянутся продавцы, где падает, оттуда уходят. Никто не садится за стол делить урожай между городами, а урожай всё равно делится. Это вычисление, которое целиком не делает никто.

Рынок умеет и терять цену. В восьмидесятых Смит с коллегами раздавал студентам условные акции, ценность которых мог подсчитать каждый: заранее объявляли, сколько в среднем принесёт акция до конца игры. Цены всё равно раздувались далеко выше этой ценности и потом обваливались. Пузырь пропадал, только когда те же люди проходили игру по два-три раза. Насколько правильны цены на настоящих биржах, единого ответа нет: в 2013 году Нобелевскую премию получили и Юджин Фама, по мнению которого в цене уже учтено всё известное, и Роберт Шиллер, который показывал, как цены уносит общее воодушевление и общий страх. Справедливости рынок тоже не обещает: он раздаёт по кошельку, а не по нужде.

Дерево здесь расходится сразу на несколько ветвей, и корень у них общий: цена как знание, которого нет ни в одной голове. Одна ветвь уходит вширь, туда, где рынки разных стран срастаются в мировую экономику. Другая уходит вверх, в финансы, где торгуют уже не вещами, а обещаниями и самими деньгами. Один только валютный рынок меньше чем за четыре дня прокручивает столько, сколько за год проходит через всю мировую торговлю товарами и услугами. Третья уходит внутрь: посреди рынка стоят фабрики и фирмы, и сотни человек в них друг другу ничего не продают, а утром им говорят, что сделать к пятнице. Четвёртая прорастёт много позже, в интернете, где сама площадка для торга станет чьей-то собственностью.

Ближе всех ветвь, которая идёт вдоль самих вещей. Вслед за ценами бегут заказы, а за заказами руда, дерево и детали. Любая вещь на полке, от зубной щётки до холодильника, прошла через сотни рук, и каждая пара рук знает только соседние. Цена говорит им, чего и где не хватает. Как сделать то, чего не хватает, она не говорит никому.