45. Шесть бутылок мадеры

В июне 2023 года в Нью-Йорке, на ежегодной встрече исследователей сознания, нейробиолог Кристоф Кох отдал философу Дэвиду Чалмерсу шесть бутылок мадеры 1978 года. Это был расчёт по проигранному пари. В 1998 году, в прокуренном баре после такой же конференции в Бремене, Кох поставил ящик хорошего вина на то, что за двадцать пять лет в мозге найдут ясную подпись сознания: узор активности, который всегда есть там, где есть опыт, и которого нет там, где опыта нет. Чалмерс ставил против. Прошла четверть века томографов, электродов и тысяч статей, и оба публично признали: ясной подписи пока нет. Тут же они заключили новое пари, вдвое или ничего, со сроком до 2048 года.

Детали уже собраны: миллиарды нейронов, ритмы, области, которые делят работу, сети, включающиеся целиком. Ни один нейрон при этом не видит красного и не чувствует боли. Он получает сигналы и выдаёт импульс, больше ничего. А у тебя прямо сейчас цвет страницы, шум за окном и ноющее колено собраны в одну картину, и у этой картины есть зритель. Есть то, каково это: быть тобой в эту минуту.

Ещё до пари Чалмерс отделил эту сторону дела от всего остального. Как мозг различает, запоминает и рассказывает, можно выяснить, найдя механизм: трудно, но понятно, что искать. Почему вся эта работа не идёт в темноте, а переживается изнутри, неясно даже, как выглядел бы ответ. Эту вторую задачу он назвал трудной проблемой, а первые лёгкими.

Лучше всего видно, что сцена держится на связях, когда она гаснет. Анестезиолог просит досчитать до десяти, в вену идёт пропофол, и счёт обрывается на середине. Бостонские исследователи записали этот момент у пациентов с эпилепсией, которым для диагностики и так вживили электроды под череп. Сознание уходило резко, за секунды. Нейроны не выключались: они продолжали разряжаться, только теперь короткими пачками, в ритме медленной волны. Но участки коры уже в паре сантиметров друг от друга переставали работать в такт, и мозг распадался на островки, каждый сам по себе. Так звучит оркестр, где все продолжают играть, но перестали слышать друг друга: звуков полный зал, а музыки нет.

Марчелло Массимини и Джулио Тонони нашли способ постучать в эту дверь снаружи. Магнитная катушка у головы щёлкает один раз, и толчок проходит сквозь череп в кору. У бодрствующего человека отклик ещё треть секунды расходится волнами по связанным областям, как звон по колоколу. У того же человека в глубоком сне удар на месте отзывается даже сильнее, но дальше не идёт и глохнет, как в подушке.

Из этой разницы потом сделали число. Запись отклика сжимают, как файл архиватором: короткий местный хлопок сжимается легко, как файл из одних нулей, а отклик бодрствующего мозга, широкий и разный в каждой точке, сжимается плохо, как фотография густой листвы. У полутора сотен человек, наяву, во сне и под разными наркозами, порог этого числа ни разу не ошибся: он отделил состояния, о которых люди рассказывали как о пережитом, от тех, после которых рассказывать было не о чем. Прибором для измерения сознания это его не делает: число сверено с рассказами людей, а не с самим опытом.

Сцена и ответ наружу живут отдельно. Под кетаминовым наркозом человек не отвечает на обращение, но отклик на щелчок остаётся богатым, а проснувшись, люди рассказывают яркие сны. Бывает и наоборот. Пациент с повреждённой зрительной корой точно показывал, где лежит предмет в «слепой» половине поля зрения, и при этом повторял, что ничего не видит и просто гадает: мозг обработал сигнал, а свет внутри не зажёгся. А среди пациентов, которые после тяжёлого повреждения мозга не выполняли ни одной просьбы, у каждого четвёртого запись мозга в томографе или на энцефалограмме показывала, что человек по просьбе выполняет мысленное задание, например представляет, что играет в теннис. Подать знак телом эти люди не могли.

Для опыта решает то, как клетки связаны, а не сколько их. Четыре из пяти нейронов нашего мозга сидят в мозжечке, небольшом кулачке на затылке. Описаны люди, родившиеся вовсе без мозжечка, и они видят, слышат и чувствуют. Бетти, согнувшая проволоку в крючок, вероятно, тоже смотрит свою сцену, собранную совсем другим мозгом: в 2024 году группа учёных подписала декларацию о том, что есть сильные основания приписывать опыт всем млекопитающим и птицам и реалистичная возможность опыта у остальных позвоночных, у осьминогов и насекомых. Это подписанное заявление, а не измерение.

Где искать подпись, до сих пор неясно. Главных теорий две. По первой осознаётся то, что вспыхнуло и через лобную кору разослано всему мозгу сразу, как объявление по громкой связи. По второй опыт тем полнее, чем хуже система раскладывается на независимые части, и живёт он в задней коре. Несколько лабораторий, где работают сторонники обеих, договорились ещё до сбора данных письменно зафиксировать, какой результат будет означать поражение каждой теории.

Двести с лишним добровольцев смотрели на картинки, а их мозг записывали тремя способами, от томографа до электродов под черепом. Первые итоги огласили на той самой нью-йоркской встрече, где Кох отдал вино. Не выиграл никто: задняя кора не удержала предсказанной согласованности, а лобная не вспыхнула в момент, когда картинка исчезала. Обе стороны до сих пор спорят, как читать результат, а осенью того же года больше сотни исследователей в открытом письме назвали вторую теорию псевдонаукой. Многие коллеги сочли это слово чрезмерным.

Тут книга впервые идёт по участку без карты. На прежних порядках мы в целом знали, как части складываются в целое, даже там, где не могли всё досчитать. Здесь известны только следы: что сопровождает опыт и что пропадает вместе с ним. Большинство нейробиологов и физиков склоняются к тому, что опыт вытекает из работы мозга так же, как температура из суеты молекул, просто этот клубок пока не умеют распутать. Часть философов считает, что из физики его не вывести даже в принципе, и тогда это единственное место в книге, где новое свойство вовсе не сводится к частям.

Дорога отсюда одна. У сцены есть зритель, но из самой сцены не видно, кто он. Мозг, который собирает эту картину, кладёт в неё ещё один предмет: того, кто смотрит.