35. Комната жарче кипятка

Врач Чарльз Блэгден с друзьями заходил в нарочно натопленную комнату, и с каждым заходом её грели сильнее, пока воздух там не стал горячее кипятка. Было это в Лондоне зимой 1774 года. В одном из опытов рядом на жестяной подставке положили кусок говядины. Мясо прожарилось, а люди вышли живыми, и температура их тел почти не сдвинулась.

Говядина тоже состоит из клеток, но эти клетки перестали быть частью тела, и держать свою температуру им было нечем. Клетка сама по себе живёт в той воде, какая вокруг, и нагревается вместе с ней. Живое тело на жар отвечало: гнало кровь к коже и потело, а пот, испаряясь, уносил тепло. Жар давил одинаково на клетки мяса и на клетки людей, а ответить смогли только те, за которыми стояло целое.

Вокруг своих клеток тело держит собственную внутреннюю среду, одну и ту же в мороз и в жару, и держит её всем собой сразу: сердцем, сосудами, кожей, потовыми железами. Такое постоянство недёшево. Тридцать семь градусов внутри и миллионы новых клеток каждую секунду стоят человеку в покое около восьмидесяти ватт: обычная лампочка накаливания, которая горит всю жизнь, чтобы тело оставалось собой.

Тело собрано из двух прежних порядков. Клетки-клоны не расходятся после деления, и продолжать род большинство из них оставило немногим половым клеткам. Сеть генов, выключатель без пружины, разводит клетки с одной и той же ДНК по сотням долин, и одна становится кожей, другая мышцей, третья нейроном. Снежинке из пробирки Рэтклиффа хватило первого, чтобы стать гроздью. Второе делает из грозди тело: клетки разных долин складываются в ткани, ткани в органы, и орган делает то, чего не умеет ни одна его клетка. Сердце качает кровь, почка её фильтрует, глаз фокусирует свет.

Есть у тела и то, что не сводится ни к одному органу. Прежде всего форма: из одной оплодотворённой клетки вырастает рука с пальцами. Ни одна клетка зародыша не видит будущей руки целиком, каждая слышит только сигналы соседей и по ним понимает, где она и кем ей быть. Узор на коже складывается и вовсе без чертёжника, по тому же правилу разгона и тормоза, которое в полоске геля ставило неподвижные пятна. Предсказание Тьюринга японские биологи увидели на коже растущей рыбы-ангела. Полосы на ней не нарисованы заранее: рыба росла, старые полосы расходились, и между ними вставлялись новые, там, где для новой вспышки появлялось место.

Ритм возникает так же, без главного. Клетки сердца крысы в чашке бьются каждая в своём темпе, а соприкоснувшись, начинают сокращаться вместе: их соединяют крошечные каналы, по которым бежит ток, и медленные подтягиваются за быстрыми. В живом сердце темп задаёт особый узел, водитель ритма, но и он не одна главная клетка, а множество клеток, которые подстраиваются друг под друга. Сокращаться умеет каждая клетка сердца. Насосом их делает только общий такт: мешок, стенки которого сжимаются разом, выталкивает кровь, а стенки, дёргающиеся вразнобой, её только взбалтывают.

Смерть части тоже бывает нужна целому. У нематоды длиной в миллиметр проследили родословную каждой клетки, и в ней каждая восьмая рождается, чтобы в назначенный час умереть. У каждого червя это одни и те же клетки. Мёртвые клетки снежинки, возможно, размечали место, где гроздь разломится. У червя гибель вписана в сам план развития, и тело собирается не только из того, что выросло, но и из того, что вовремя убрали.

От тела дерево ветвится в шесть сторон. Внутри тела одна из специализаций станет быстрой связью между клетками, нейроном, и поведёт к разуму. Между телами вырастут вид, где организмы скрещиваются и делят общий запас генов, семья, где они вкладываются в детей, и стая с толпой, где они действуют заодно без всякого родства. В улье и муравейнике сделка клеток повторится уже между телами: работать будут многие, а продолжать род за всех — немногие. А шестая ветвь нужна сразу. Раковая клетка, которая перестала слушаться соседей, уже показала, что договор клонов ломается изнутри. Теперь целому надо научиться отличать своих от чужих и от своих, которые перестали быть своими.