37. Пять ящиков на острове

На острове Эпплдор у берега штата Мэн почти нет деревьев, а значит, нет и дупел, где могли бы поселиться пчёлы. Биолог Томас Сили из Корнеллского университета сделал из этого лабораторию. Он расставил по острову пять ящиков-ульев, похожих во всём, кроме объёма: один был заметно просторнее остальных четырёх. Потом привозил рой, несколько тысяч пчёл с царицей, которые висели гроздью и ждали нового дома, метил разведчиц краской и садился считать их танцы. Других подходящих квартир на острове не было, и всё, что решал рой, решалось у Сили на глазах.

Разведчица, нашедшая ящик, возвращается и танцует прямо на поверхности роя. Танец — это адрес: угол виляющей пробежки к вертикали повторяет угол между целью и солнцем, а длительность пробежки говорит о расстоянии. Этот язык расшифровал австриец Карл фон Фриш. Качество места передаётся иначе: чем лучше ящик, тем больше кругов делает танцовщица. С каждым новым вылетом она танцует короче и в конце концов замолкает. А разведчицы одного ящика бьют головой тех, кто рекламирует другой, и те раньше сворачивают свой танец.

Решает кворум, тот самый порог численности, по которому бактерии в органе кальмара разом зажигают свет. Когда у одного ящика одновременно собирается десятка два разведчиц, рой разогревает мышцы, снимается и летит туда. Два десятка делегатов решают за город в несколько тысяч жителей, и почти никто из них не видел всех вариантов. Просторный ящик рой выбирал четыре раза из пяти. Наугад вышло бы один раз из пяти.

Ящики здесь сравнивает не пчела, а процедура. Хорошее место рекламируют дольше, любая реклама со временем выдыхается, сторонники разных ящиков сбивают танцы друг друга, а порог не даёт рою сорваться за первым случайным адресом. Сили называет это пчелиной демократией, хотя голосования тут нет: есть гонка рекламы с затуханием и финишной чертой. Он же сравнивает её с нейронами мозга, которые гасят друг друга, когда нужно выбрать один из двух вариантов. Сходство здесь в устройстве выбора, а не в том, что у роя есть сознание.

Собран этот порядок из организмов. Каждая пчела — полноценное животное со своими мышцами, глазами и нервной системой. Но у семьи появляется то, чего нет ни у одной пчелы. Там, где растут личинки, улей держит тридцать четыре — тридцать пять градусов, в заморозки и в жару, почти так же точно, как наше тело держит свои тридцать семь. При этом ни одна пчела не теплокровна: перестав работать мышцами, она остывает до температуры воздуха. Греют гнездо пчёлы, которые дрожат летательными мышцами, не шевеля крыльями. Остужают другие: машут крыльями и испаряют принесённую воду.

Часть этой точности берётся из разнообразия. Царица спаривается со многими самцами, и её дочери от разных отцов по-разному чувствуют жару: одни начинают обмахивать гнездо чуть раньше, другие чуть позже. В сумме реакция выходит плавной, как свет в зале, где сотню ламп зажигают по одной, а не разом. В семьях, где все рабочие от одного отца, температура гуляет сильнее.

В начале прошлого века американский энтомолог Уильям Мортон Уилер напечатал статью «Колония муравьёв как организм». Царица и самцы у него — половые клетки, рабочие — тело, которое трудится и умирает, не оставив потомства, как все клетки нашего тела, кроме половых. Сравнение держится и дальше. Царица не правит: она откладывает яйца и выделяет запахи-сигналы, но не выбирает дом и не распределяет работу. Рабочие пчёлы не бесплодны: у них есть яичники, и иногда они откладывают свои яйца, из которых вывелись бы трутни. Такие яйца находят и съедают другие рабочие, так же как тело гасит клетку, которая начала делиться для себя.

Размножается колония тоже целиком. Рой, с которым работал Сили, в природе и есть семья в момент деления: старая царица уходит с частью рабочих искать новый дом, а в старом гнезде выводится молодая. Семья делится, как клетка, и обе половины живут дальше.

Своих от чужих колония отличает так же, как тело из прошлой главы, только по запаху. Сторожа у входа в улей ощупывают усиками входящих и узнают своих по восковому налёту на панцире: у каждой семьи он пахнет по-своему. Иногда это различение ломается, причём в обратную сторону. Аргентинский муравей, завезённый в Европу, образовал суперколонию вдоль побережья от Италии до атлантического берега Испании, примерно на шесть тысяч километров, почти как от Москвы до Владивостока. Муравьи из гнёзд, разделённых тысячами километров, при встрече не дерутся.

Это не сплошной ковёр муравьёв, а цепочка гнёзд, и рядом живёт вторая, каталонская суперколония, с которой первая воюет. Откуда берётся такое миролюбие, выяснили на тех же муравьях в Калифорнии: на новое место попало мало основателей, разнообразие генов, от которых зависит запах, упало, и гнёзда перестали узнавать чужих. Для Европы это объяснение ещё обсуждают. Аутоиммунное тело нападает на своё, а эти колонии забыли, что бывают чужие.

Общество, где большинство не размножается и работает на немногих, эволюция изобретала не однажды, а снова и снова: у муравьёв, пчёл, ос, термитов, тлей, морских креветок и даже у подземного грызуна, голого землекопа. Почему так вышло, биологи объясняют по-разному. Одни считают, что гену выгодно помогать своим копиям в сёстрах и других родственниках, даже если сам носитель не оставит детей. Другие — что отбор идёт между целыми группами. Большинство на стороне первых. Спор при этом идёт о том, откуда такие общества взялись, а не о том, как они работают.

Дальше лестница ведёт к экосистеме. Муравьи-грибоводы разводят грибные сады десятки миллионов лет, в тысячи раз дольше, чем существует наше земледелие. На северо-востоке Бразилии термиты за тысячи лет насыпали столько холмов выше человеческого роста, что их поле видно со спутника. Его заметили, когда там свели заросли, и площадью оно оказалось почти с Великобританию. Колония здесь уже переделывает землю под собой. А на ветви общества у этого порядка есть двойник: разделение труда и решение без начальника, которые у людей появятся снова, но уже через слова, законы и цены.

Сама колония смертна, как особь, и судьба у неё одна. Переживает её только то, что рассеяно по тысячам колоний сразу и тасуется между ними при каждом брачном вылете: гены, которые не принадлежат ни одной семье.